Люди, которые восстанавливали Новгород после освобождения, были вынуждены спать в землянках, работать без выходных и порой в бесчеловечных условиях. Многие из них вернулись в родной город из эвакуации, как, например, Градислава Иосифовна Бакочина – новгородка в четвёртом поколении. Когда город только начали собирать по кирпичику, она пошла в первый класс и своими глазами видела, как груды камня превращались в тот Новгород, который, казалось, навсегда уничтожила война.

***

«До эвакуации мы жили на улице Урицкого – сейчас она называется Большой Дворцовой. Когда началась война, мне было три с половиной года. Нас эвакуировали в Кировскую область. Мы попали в первую волну – так сказать, на первую баржу. Нас загрузили и увезли из Новгорода по Мсте. Это было начало июля. Нам говорили, что мы уезжаем на три недели – ну максимум на пару месяцев – так что «зимние вещи можете с собой не брать». Фотокарточки мы тоже не брали, только документы.

Уезжала я с мамой, Ивановой Еленой Филипповной, и бабушкой. Была у меня ещё сводная сестра – и это наш последний с ней снимок за 1941 год, больше ни одной фотографии не сохранилось.

После баржи нас загрузили в поезд, и мы поехали до станции Шахунья. Это южная часть Кировской области – центральная Россия, там тогда было жарко. На станции нас выгрузили. Из соседних деревень и колхозов присылали подводы, которые забирали эвакуированных целыми семьями. Каждая деревня или колхоз забирали столько, сколько могли.

Мы попали в деревню, которая называлась Чулпайки. Глуше деревни я ещё не видела. Во-первых, там было от силы пятнадцать домов. Ни электричества, ни радио, ни школы – всё в пяти километрах, в посёлке. Нам выделили пол-избы на две семьи. В Чулпайках жил народ, который слов «эвакуированные» выговорить не мог – и мы у них были «ковыренные». Вот, говорят, «ковыренные» приехали.

Тогда летом, помню, на улице стояла жара. А я была шкетом – три с половиной года. Мама меня на улицу выпустила в трусиках – у нас же всегда так детей выпускали. Так в Чулпайках за мной вся деревня бежала. Для них ребёнок в одних трусиках оказался сущим кошмаром. В общем, привыкали они к нам.

Потом ходили на нас смотреть. Для них «ковыренные» были чем-то непонятным. Придут к нам, бывало, ни «здрасьте», ни «до свидания» – встанут в дверях, стоят и смотрят. Их интересовало, что мы делаем, как мы едим, как мы говорим. Постояли-ушли. В общем, глухомань немыслимая. Мы жили там целый год.

Моя мама была художником-оформителем, но умела делать много всего – шить, делать выкройки, нарисовать, написать, распилить, выпилить. Потом нас в Чулпайках к себе забрала тётя Лена. У неё была швейная машинка – и моя мама обшила всю деревню, каждой девчонке по новому платью.

Мы были городскими жителями в глухой деревне. Нам, конечно, давали еду, хлеб. Но когда это пособие кончилось, пришлось идти к председателю колхоза. Он встретил нас в компании мужиков со словами «приехали лодыри! Ничего не умеют, а за хлебом ходят». Хлеба нам, конечно, дали, но с такой неприязнью.

Но тут какое дело – наша бабушка поехала в эвакуацию не сразу. Она осталась в Новгороде караулить квартиру. К нам она приехала в августе – тогда же председатель высказал нам все свои претензии. А бабушка моя умела делать всё. И она сказала, что сама без посторонних глаз поговорит с председателем. Бабушка пришла, там председатель сказал, мол, «ещё одна лентяйка приехала. Мы вас кормим, а вы ничего не делаете». Бабуля тут же спросила его – а что вы завтра делаете? «А мы идём косить» – ответил председатель. Бабушка попросилась с ними – и все мужики громко захохотали. Бери, говорят, хоть посмеёмся. А бабушка косила вот те нате.

На следующий день председатель поставил бабушку за собой на полосе в поле. Так бабушка как пошла, что тот аж испугался. Сказал: «Мария, ты мне так пятки откусишь! Куда ты так несёшься?». На этом всё – все разговоры затихли сразу. После того покоса у председателя не было никого лучше Марии. Она и быков сводила на пастбище, и жала, и косила – делала всё.

Бабушка научила маму всем основам деревенской жизни, кроме косьбы. Потому что мать была левшой, которую было не переучить.  

Это был первый год. Потом мама пошла в рабочий посёлок, что был в десяти километрах – назывался Шаранга. Там было несколько больших предприятий, маму взяли статистом в районный отдел народного образования. А мы так и остались в деревне жить без неё. Она по субботам приходила пешком – автобусов тогда тоже не было. Десять километров туда, десять – обратно. Если попутки не подвернётся.

Потом она забрала нас в посёлок – договорилась с хозяйкой, чтобы та нас четверых взяла. Комната была очень маленькая. Хозяйка спала с дочкой на кровати, а мы вчетвером на полу вповалку.

Во время работы в РОНО мама увидела, что у первоклассников даже азбук нет. Учителя рассказывали, что ничего не купить. Мама набрала бумаги, которой в РОНО всегда было много, и сделала из неё азбуку. Потом показала её учительницам и всё – вся область стояла в очереди за азбуками к моей маме. Она снабдила ими все школы. Теперь каждый знал, что мама художник. Её позвали работать оформителем в клуб в Шаранге – она рисовала декорации для спектаклей, и даже гримёром работала. В клуб начали ходить люди – им очень нравилось то, как его украсили.

Потом мамин муж ушёл на фронт, и военкомат дал маме комнату в посёлке. Там была школа и детский сад в изумительном месте – берёзовом саду. Кругом лес, красота. За грибами мы ходили с мешком, потому что их было очень много.

У нас не было книг – библиотека в посёлке была очень скудная. Но нас выручала мама – она даже карты игральные делала. Могла, потому что забрала из Новгорода кисточки и немножко краски. А бабушка ходила и продавала эти карты по торговым дням.

В эвакуации мы прожили три с половиной года – до тех пор, пока не освободили Новгород. Как только новость об освобождении появилась, бабушка сразу сказала маме – «Лена, пиши туда». Мама написала, что она – художник-оформитель и ещё до войны работала в клубе железнодорожников. Ей сразу прислали вызов.

***

После освобождения Новгорода – в конце января – в город приехала Тамара Матвеевна Константинова, директор музея. Мы приехали немного позже. Воду тогда брали из Волхова, потому что система водоснабжения была полностью уничтожена.

Маме в Никитском корпусе кремля на втором этаже сразу организовали мастерскую, потому что первая историческая экспозиция была открыта уже в 1947-м году. Мама приехала в Новгород раньше нас и первое время жила в своей мастерской.

Тамара Матвеевна к тому времени уже приехала в Новгород. Перед войной она окончила исторический факультет в Ленинграде. В Новгороде она работала заведующей историческим отделом музея. На эвакуацию музейных ценностей в начале войны понадобилось пять эшелонов. Тамара Матвеевна уезжала с последним из них. Их тоже сначала отправили в Кировскую область, но в 1943-м году их отправили в Тихвин. А когда до освобождения Новгорода оставалось буквально несколько дней, ленинградское РОНО затребовало её к себе. Там ей сказали ехать в Новгород, который со дня на день освободят. «Принимайте музей», говорят. Она перепугалась тогда – ей было-то всего 24 года. Её успокоили – сказали, что если возникнут проблемы, то с ними пусть идёт к Юдину, его тогда назначили главой города.

Тамару Матвеевну привезли на машине из Ленинграда в первые дни после освобождения. Вместо Новгорода она увидела обугленные стены, в городе было два целых дома – один был недалеко от второй школы, там, где сейчас гостиница. Там была комендатура, но после освобождения там сразу организовали ясли, потому что детей нужно было куда-то девать. Второе уцелевшее здание – дом Передольских у церкви Филиппа Апостола. Хозяин этого дома при немцах остался в Новгороде. Он говорил, что охраняет музейные ценности, которые не успели вывезти нацисты.

Два дома, остальное всё было разбито. У меня есть немецкая карта 1942 года. Новгород здесь расчерчен с педантичной точностью. Мелким пунктиром тут отмечены улицы, которые разбили вдрызг. Так и написано – руины.

xuVm5GDWz6Q.jpg

Есть у меня и карта разминирования Новгорода. Город расчищали от мин шесть суток. Немцы поделили Новгород с пригородами на пять участков, каждый из которых был заполнен минами. По официальным данным, было обнаружено 13 тысяч мин, из них шесть тысяч – мины замедленного действия. Они были повсюду. Под памятниками и церквями закладывали по 12 зарядов. Немцы хотели поднять на воздух весь город, включая кремль. Думали, что Новгород взлетит и упадёт разрушенным – от него ничего не должно было остаться.

ZOgQq9pNSL0.jpg

Советское знамя в кремле водрузили 20 января в 11:45 утра. Когда наши войска шли в сторону Грановитой палаты, услышали – что-то шипит. Немцы бросили машину, а из неё тянулись бикфордовы шнуры – они были подведены к подвалам и горели. Боец по фамилии Помилуйко перерубил шнуры и спас весь кремль, потому что из подвалов потом вытащили около 70 тонн взрывчатки.

На самом деле немцы не скидывали фигуры памятника Тысячелетию России в воду. Они всё очень аккуратно сняли – памятник-то на болтах весь – положили и заминировали каждую фигуру. Был килограмм взрывчатки и мина замедленного действия.

Тамару Матвеевну, несмотря на мандат депутата, в кремль не пустили сначала – из-за огромного количества мин. Солдат сказал, что нужно разрешение Юдина и военных. В итоге, пустили её только на третий день после приезда – и только в сопровождении военных. Она была обязана ходить только по тропинкам и не делать даже мелкого шага в сторону.

Когда Тамара Матвеевна вошла в Софийский собор, она не поняла, что за пакеты там повсюду валяются. Оказалось, что это трупы – «голубая дивизия» собиралась возле кремля сделать кладбище. Они даже кресты поставили. Но через двадцать минут в кремль пригнали танк – и он их сравнял с землёй.

***

Люди приезжали восстанавливать город, а жить было негде – искали, куда приткнуться. Мы, например, жили в кремле 19 лет – с 1944 года. Только в 1963 году маме дали комнату – я тогда уже уехала учиться в Питер. В арке, которая ведёт из Кремля на пляж, очень долго жила большая семья. Там же стена четыре метра, так что из подручных материалов сделали ещё одну стену, поставили буржуйку.

А сколько семей жило в здании присутственных мест… Точное число я не назову, но три человека оттуда со мной учились. Там тоже искали три стены – а пол, крышу и четвёртую стену делали сами. У киноцентра, где сейчас стоит стела воинской славы, раньше был вал – и на этом отрезке было восемь или десять землянок. А людям было деваться некуда – так жили. Я помню, даже адрес где-то вычитала: Великий Новгород, землянка №8.

Очень многие жили в подвалах церквей – там же плотный фундамент. Потом в городе стали строить бараки. Для этого в Новгород вызывали строителей. Именно вызывали, потому что два года после освобождения в город просто так было не приехать – пускали либо по вызову, либо по спецпропускам. Жить-то тут негде, работать негде, есть нечего – был неурожай в те годы.

Школа в городе была одна – на улице Посольской. Она начала работать с пятого апреля. Там был только первый класс, в нём был двадцать один ученик. Принимали только первоклашек, в остальные классы приёма не было. Мы приехали в Новгород в конце августа, в школу я опоздала на два дня. В Новгороде у меня есть три одноклассника, с которыми мы учились в первом классе. К концу учебного года нас было уже пятьдесят человек. Помню свою первую учительницу – её звали Анна Анисимовна.

Пока мы учились, в порядок привели вторую школу. Тех, кто жил на Софийской стороне отправили туда. Это было 23 ноября 1945 года. Она была не совсем готова – мы учились, а пленные немцы складывали в классах печки. В пристройках у школы жили учителя, деревянный туалет был за школой.

С 24 января 1944 года в городе заработал телеграф, в первой половине февраля – электродвижок. В кремле появился электрический свет. Но город оставался тёмным. Тогда начали продавать маленькие фонарики, чтобы освещать себе дорогу по вечерам. В первой половине февраля уже была организована столовая в Юрьеве, пекарня. Седьмого марта Новгород стал получать хлеб из своей пекарни. Потом появилась аптека, амбулатория и больница на шесть коек.

Баня на набережной Александра Невского начала работать с 15 апреля, она была рассчитана на 80 человек. Со стороны двора там был санпропускник. Через него пропускали всех приезжающих – ведь неизвестно, какие микробы с собой привозили люди со всей страны. И пока они мылись – их обрабатывали перегретым паром. Эпидемии, к счастью, никакой не было.

***

24 апреля 1945 года вышло постановление о реставрации памятника «Тысячелетие России». Для этого из действующей армии отозвали Николая Георгиевича Чернышева – специалиста по металлу. Одно время он был сотрудником Эрмитажа, но перед войной он работал в Новгороде. Его отозвали с Волховского фронта, дали в помощники реставратора. Они осмотрели фигуры и поняли, что пропали некоторые детали из нижнего ряда. Эскизы для реставрации делал Чернышев, а недостающие элементы отливали в Ленинграде.

Чтобы восстановить памятник, использовали двухколейку, которую немцы провели от кремлёвской арки до памятника. Её использовали для подъёма фигур при реставрации памятника. Фигуры-то весили по три с половиной тонны. Строители обещали, что закончат реставрацию до седьмого ноября, но 28 октября памятник уже был готов и второго ноября был митинг, посвящённый открытию памятника. Я там была.

Жили мы очень дружно. Часов в кремле ни у кого не было, а семей там жило много. И все дети ходили в школу к половине восьмого утра. Мы жили по гудкам – первый гудок был в полчетвёртого ночи, а дальше через каждый полчаса. У нас бабушка считала все гудки, чтобы мы не опаздывали в школу, куда мы ходили большой оравой, потому что все заходили за всеми.

Очень страшная ситуация была с крысами. Это такие твари, с которыми ничего не сделать – их не перестрелять, ведь они учуют и убегут. Во-вторых, их никакая отрава не брала – они обходили её. Нашим спасением оказались коты – когда бабушка купила котёнка, по нам перестали гулять крысы. Это было и в Ленинграде – когда сняли блокаду, в город завезли два вагона кошек из центральной России и один с котами из Сибири. Там ведь крысы ходили целыми стаями – трамваи останавливались, чтобы на них не поскользнуться.

***

В 1944 году пятого июля Новгородская область отделилась от Ленинградской. А первого сентября было принято постановление совета народных комиссаров по восстановлению довоенного вида Новгорода. Первого ноября его включили в список из 15 городов, подлежащих первоочередному восстановлению. 15 марта вышел первый номер «Новгородской правды».

Когда мы только приехали, мостов через Волхов не было. Паром располагался возле причала, где сейчас останавливаются теплоходы. Это была большая лодка без перевозчика – в неё садилось столько народу, сколько влезало. Кто-то один – за вёсла. И так с одной стороны люди перебирались на другую, пока Волхов не начал замерзать. Когда он застывал, сделали понтонный мост. Понтоны – это специальные лодки, которые очень трудно утопить. Их ставили бортами, скрепляли и клали поверх них настил. Когда мост становился не нужен, эту конструкцию попросту разбирали и увозили в другое место, где такой мост был необходим.

Деревянный мост начали строить, как только освободили Новгород. Его собирали в деревне Плашкино – в двадцати километрах от города. Там был леспромхоз. Немцев туда не пустили. Мост был готов, разобран, все его части были пронумерованы. Его установили чуть севернее того места, где сейчас мост Александра Невского. Он был очень низкий, но его не затапливало – наш Волхов к мостам очень дружелюбен.

В то время мы обычно ходили в лаптях. Тогда это была лучшая обувь для зимы, потому что хорошо сплетённые лапти не промокали. В них можно было ходить по любому снегу, а потом его просто стряхивать. Мама мне сшила чуни из ваты и мешковины, на них я надевала лапти. Потом стали появляться так называемые американские подарки: одежда, обувь.

***

Продукты в первые годы после войны выдавали по карточкам – сколько-то муки, сколько-то масла, сколько-то жиров, немножко мяса. Какие-то продукты можно было купить на рынке – он был там, где сейчас Сенная площадь. Рыбы тогда в городе было много – Волхов был ей заполнен, была чистая вода, поэтому там даже угри водились. Снетков в реке было много – мы их даже руками вычерпывали. Суп с ними получался очень вкусный – мы их жарили, сушили.

Зарплаты были небольшие тогда, но с получки мы всегда ходили в магазин, где можно было вкусненького купить. В 1947 году в городе появился ларёк, где можно было купить коммерческий хлеб. Очереди за ним были очень большие.

Первый магазин, где мы отоваривали карточки, находился на месте Дома Советов. Там рядом была конюшня ещё. Мама и бабушка рассказывали, что в Новгороде бегали ласки и ночью залезали лошадям на спину и не давали им отдыхать. Их не убить никак – они маленькие. Единственное, чего ласки не любили – это запах козла. И мама с бабушкой говорили, что в конюшню привели старого вонючего козла. Его берегли как зеницу ока, потому что после его появления ласки перестали лезть к лошадям.

***

Моя мама была единственным художником-оформителем в городе – к ней ходили все. Она делала плакаты, транспаранты – всё, что было тогда написано где-либо, писалось ей. После смены в музее она работала ещё столько же. Потом через много лет в музей пришла новая директриса, Тамара Матвеевна заболела. Новая начальница пришла к моей маме и сказала – «вы очень медленно работаете, надо быстрее». Мама ответила – «а вы научите». Уж быстрее моей мамы никто не работал. На следующий день она подала заявление об увольнении. А музей нового художника ещё очень долго найти не мог.

После мастерской нас поселили в кремле в здание, где была редакция «Новгородской правды». С нами жила ещё одна семья. Из мебели было два стула, стол и печка-буржуйка, которая не работала.

После нас переселили в церковь Сергия Радонежского, и мы жили в алтаре – до 1947 года. Возле алтарной иконы спала моя бабушка. Представляете – ведь женщин обычно не пускают в алтарь. Мы жили там с сёстрами Гиппиус. Это ленинградская аристократия – Татьяна Николаевна и Наталья Николаевна. Сначала они жили в Ленинграде, но после того как их старшая сестра Зинаида вышла за Мережковского, их выселили в Новгород. Наталья Николаевна была скульптором и работала по дереву, Татьяна Николаевна – художником. Они не успели уйти во время войны, были очень пожилыми людьми. Немцы предлагали разобрать сёстрам музейные экспонаты, которые не успели увезти. Те отказались. Потом немцы увезли с собой эти экспонаты в Ригу и забрали вместе с ними сестёр Гиппиус. Там предложение поступило во второй раз – и они опять отказались. Тогда сестёр сослали в концлагерь на север Германии. Туда приезжала Зинаида из Парижа и уговаривала их поехать в Париж, но те отказались – сказали, что поедут только в Новгород. В 1948 году их из лагеря освободили англичане. Потом они приехали в Новгород и жили в церкви Сергия Радонежского, где и мы прожили три года.   

Известие о Победе в 1945-м мы получили, ещё когда жили в одном здании с редакцией «Новгородской правды». Рядом была комнатка, где принимали сводки для газеты. Сообщение о том, что подписаны акты о безоговорочной капитуляции, пришло в два или три часа ночи. Мы первые в городе узнали об этом. Вскочили все! Мама побежала будить сотрудников музея. Те побежали будить всех знакомых. В общем, к шести утра город стоял на ушах. Новгород плакал, смеялся, целовался, обнимался, танцевал, пел. Это было что-то и это было на моих глазах. Никогда не забыть.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите комментарий
Введите имя