В субботу в театре драмы состоялась премьера спектакля «Колокол и держава» по роману новгородского писателя Виктора Смирнова. Постановка вышла соответствующей общим тенденциям развития отечественного визуального искусства. И хорошего в этом мало.

Вообще к культуре представление с лошадью, нержавейкой и томатным соком на сцене драмтеатра отношения имеет мало. Выход спектакля – скорее политическое событие. Выбор темы, художественных методов и средств отлично вписывается в русло государственной политики, предполагающей создание масштабных, дорогостоящих, наполненных патриотическим пафосом полотен. Можно вспомнить разрекламированные блокбастеры про войну – «Т-34», «28 панфиловцев», «Несокрушимый» и иже с ними. Разумеется, «Колокол и держава» вышел при поддержке Минкульта.

Лишним подтверждением политического характера премьеры служит и присутствие на ней многих представителей новгородской элиты – спикера областной думы Елены Писаревой, президента НовГУ Анатолия Гаврикова, главы отделения пенсионного фонда Алексея Костюкова и многих других. Стоит ли упоминать, что все они имеют непосредственное отношение к правящей партии. Вызывает серьёзные сомнения искренность их желания приобщиться к прекрасному. Поход истеблишмента в театр скорее сродни участию рабочих в первомайской демонстрации «ради галочки». В данном случае – ради публичного реверанса в адрес Виктора Смирнова. Благодаря отношению к его фигуре первых лиц – участию в презентации книги год назад, подобострастным комментариям по этому поводу – и соответствующему информационному шлейфу вокруг Смирнова сложился ореол «официального писателя Новгородской области». Поэтому выход постановки по его роману, тем более такой тематики и масштаба, не мог остаться без внимания элиты.

Спектакль сделали на широкую ногу – с яркими костюмами, декорациями и конём. В драмтеатре попытались поставить блокбастер. Нашлось в нём место поединкам на мечах, призванным заменить батальные сцены, танцам под эпическую музыку, которые к середине действия начинают казаться средневековым фитнесом. Каждая хореографическая зарисовка в «Колоколе и державе» Михаила Мамедова завершается исторической сводкой (очень хочется написать «от Совинформбюро»), без которых понять, что происходит на сцене, не представляется возможным. Создатели решили выстроить повествование нелинейно, используя флэшбеки. Вместе с отсутствием внятного сюжета это превращает происходящее на сцене в мешанину разрозненных сцен. Некоторые из них полностью выпадают из постановки. Зачем был нужен танец турчанок, который в дальнейшем действии никак не упоминается? Какую задачу решает сцена с гробовщиком, пожаловавшимся на вора? В концовке они вновь появляются перед зрителями, не оказывая никакого влияния на характер происходящего. В результате, вместо того, чтобы рассказать историю, публике представляют сухую историческую хронику, по детальности проработки мало отличающуюся от статей в «Википедии».

Оживить её, судя по всему, была призвана игра актёров. Сложно судить со стороны, чья в этом вина, но создать целостные образы живых людей участникам постановки не удалось. Что великий князь, что боярыня Марфа на протяжении спектакля не живут, а выполняют определённые функции. Иван III на новгородской сцене – воплощённое презрение, разговаривающее со всеми «через губу». Выглядит это картонно и даже карикатурно. А появление государя на сцене в маске волка и вовсе превращает происходящее в пародию на «Игру престолов». Марфа Борецкая по своему функционалу – более разноплановый образ. Она делает на сцене две вещи – с горькой интонацией изрекает пафосные мысли о «вольности новгородской» и надрывно голосит по убиенным сыновьям. На сцене, в которой боярыня оплакивает старшего сына Дмитрия после казни, очередной истошный вопль расстаравшейся актрисы Любови Лушечкиной вызвал смешок на задних рядах, где сидели школьники. Во втором действии комично смотрятся трагические по задумке сцены, в которых Марфа слышит голоса мёртвых сыновей: «Мама, хлеба», и встреча боярыни с возлюбленным паном Станиславом. Помимо того, что персонажи изъясняются исключительно высокопарно, дорогой сердцу вельможной новгородки друг ещё и старательно изображает польский акцент. Периодически он пропадает, наверное, от особенно сильных приливов чувства, но затем Станислав снова начинает говорить, как русские в исполнении американцев в «Красной жаре» со Шварценеггером («Какие ваши доказательства», – если кто-то забыл).

Неживые, картонные персонажи разговаривают лубочным языком. При этом, попытку стилизации под средневековую старину убивает присутствие в тексте канцелярских оборотов более поздних времён вроде «выгодно в международных отношениях». В этом постановка мало отличается от источника. В нём также соседствуют «темно-вишневый опашень рытого бархата» и «золотая молодёжь». Наверное, современный бытовой язык, действительно, не совсем уместен в произведении про времена давно минувшие, но и стилизация под лубок ничуть не лучше.

Постановка наполнена символизмом. Он – в декорациях и ином сценическом реквизите. Частично символика выглядит топорно – как вечевой колокол и двуглавый орёл, болтающиеся над головами актёров (иначе ведь нельзя было проиллюстрировать произведение с названием «Колокол и держава»?). Частично – бессмысленно. Что символизируют листы нержавейки, которые два с лишним часа таскают по сцене? Зачем Марфа берёт в руки камни и бьёт их друг о друга? С какой целью на сцену выносят чаши с огнём? Не исключено, что искусствовед и сможет понять этот посыл, но как быть обычному зрителю?

И наконец: чем, кроме попытки нагнать побольше пафоса, оправданы мучения перепуганной лошади, которую вывели к толпе людей под громкую музыку? Она появляется дважды. На коне сначала въезжает на сцену, а потом покидает её государь. Если бы он просто вышел на своих двоих, с точки зрения эмоционального восприятия и смыслового наполнения постановка ничего бы не потеряла. Но ради масштаба любые средства хороши. Тем более, вырвись испуганное животное в зал, получилось бы совсем символично: московский государь топчет новгородцев в прямом смысле слова.

Свою художественную ценность произведение приобретает не за счёт спецэффектов. Они, безусловно, могут украсить постановку с глубокой идеей или свежей интонацией. Но при их отсутствии даже десятки литров томатного сока или кетчупа, как в низкосортных ужастиках 80-х годов про зомби, не спасут. Более того в современном театре фальшивая кровь, кубки с огнём и животные на сцене выглядят, скорее, как проявление дурного вкуса.

К сожалению, постановка Михаила Мамедова в этом не уникальна.

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ

Введите комментарий
Введите имя