Личный кабинет
  • Погода: 3.6oC
  • $: 65,99
  • €: 74,90
  06.06.2018 15:19

Пушкинский день. Виктор Смирнов: «Лучшие стихи пишут оглодками перьев на кривоногом столике»

Пушкинский день. Виктор Смирнов: «Лучшие стихи пишут оглодками перьев на кривоногом столике»

Шестого июня в годовщину рождения Александра Пушкина отмечается День русского языка. 19 лет назад новгородские телевизионщики снимали фильм к двухсотлетию поэта. Своими воспоминаниями о поездке в Михайловское и впечатлениями от ауры пушкинских мест делится писатель и историк Виктор Смирнов.

***

Все началось в точном соответствии с законом подлости. Едва наш «рафик» свернул с киевского шоссе к пушкинскому заповеднику, как солнце, исправно сиявшее весь сентябрь, исчезло в тучах. Заморосил дождь. Оператор Борис помрачнел, режиссер Алла одарила сценариста, то есть меня, неласковым взглядом – командировка затянулась по моей вине, а теперь из-за непогоды натура уходила на глазах. Но это были еще не все неприятности. Мы ехали, не имея разрешения на съемку, хуже того, после нашего последнего визита в заповедник нам было сказано по телефону вполне определенно, чтобы мы сюда больше не совались.

Дело было так. Прошлой зимой в печати появились тревожные статьи про начавшуюся реконструкцию пушкинского заповедника. Писали, что новый директор задался целью превратить знаменитый музей поэзии под открытым небом в некую безликую барскую усадьбу, что в основу новой концепции положено извлечение прибыли, что... Короче мы решили разобраться на месте.

Приехали мы тогда в феврале посреди оттепели, съевшей снег в Михайловском парке и превратившей аллеи в ледовые дорожки. Заповедник являл собой вид жуткое зрелище. Всюду развороченная глина, строительная техника, бытовки, штабеля бревен, кучи щебня. На месте пруда зиял котлован с бульдозером на дне. Доконали нас таблички со стихами, сваленные грязной грудой, на одной из них можно было прочесть: «Вновь я посетил тот уголок земли, где прожил я изгнанником два года незаметных...». Было сыро, промозгло и тревожно за Пушкина. Потом застрекотал мотоцикл с коляской и появился грозный начальник охраны заповедника, устроивший нам форменный допрос: кто мы, откуда, кто разрешил снимать, а главное какую передачу мы собираемся делать: положительную или отрицательную? Стало совсем противно, но мы не подали виду, уверили охранника в том, что передача будет супер-положительная, а в душе затаили коварство.

Возвращались мы тогда в горьких думах. Вот и здесь происходило то же, что и во всей нашей непутевой стране. Пришли в заповедник новые ухватистые люди. Поломали милое наивное прошлое. Перекраивают все на свой лад и на свою пользу, наплевав на то, что для них это бизнес, а для кого-то возможно самое дорогое место на земле. Под этим настроением мы отбомбились по полной программе, дав на один из федеральных телеканалов резкий сюжет про то, как увечат заповедник. Тогда-то нам и передали, что отныне мы в заповеднике персоны «нон грата». И все же мы решили ехать «по-нахаловке», а буде нас и впрямь захотят турнуть – закатить «гран-скандал» и зафиксировать акт выдворения нас на пленку для дальнейшего скандального же использования. Выхода у нас не было. Мы делали фильм к двухсотлетию Пушкина...

***

Пушкинский день. Виктор Смирнов: «Лучшие стихи пишут оглодками перьев на кривоногом столике». Фото 2

Утро выдалось серенькое, но дождь прекратился, и как только наш «рафик», миновав мокрый ельник, выскочил на высокий взгорбок, с которого открылся растиражированный на миллионах открыток просторный окоем, точно по заказу проглянуло солнце, мягко осветив и свежевспаханную зябь, и еще зеленые луга, и красовавшиеся в осеннем уборе перелески, и все стало так прекрасно, что захватило дух. Тормознувшись у обочины, и похватав камеру, штатив и прочие телевизионные причиндалы, мы выскочили из машины, чтобы немедленно начать снимать.

А дальше случилось форменное чудо.

От дальнего перелеска вдруг отделился всадник. Маленькая фигурка на гнедом коне приближалась к нам, пересекая луг и двигаясь в направлении Тригорского.

– Пушкин! – хором воскликнули мы. Всадник издалека и впрямь сильно смахивал на Пушкина, мне даже привиделись крылатка и черные бакенбарды.

Загадочное явление натолкнуло режиссера на смелое художественное решение.

– Снимаем так, – скомандовала Алла. – Пушкин едет в Тригорское навестить барышень. Камера видит все окружающее его глазами, в кадре осенние пейзажи, потом на эту картинку подложим чувствительный романс.

– Получив творческую установку, оператор Борис то носился с камерой рысью, изображая лошадь, то крупно брал размытую дождями дорогу с обалдело уставившейся на нас лягушкой, то приникал объективом к мокрой паутине на кустах боярышника. Пока группа работала, я усиленно размышлял насчет случившегося, и когда всадник скрылся из виду, а оператор кончил снимать, изложил группе свои соображения.

Пушкинский день. Виктор Смирнов: «Лучшие стихи пишут оглодками перьев на кривоногом столике». Фото 3

Совершенно очевидно, что этот похожий на Пушкина объект появился неспроста. Это был знак, паранормальное явление, своего рода сеанс астральной связи с духом Поэта. Скептичная, как все режиссеры, Алла на этом месте хихикнула, но я гнул свое. Да-да! Гений обладает свойством после смерти незримо присутствовать среди нас, растворившись в той среде, где он существовал в прежней жизни. И в этом нет никакой мистики. Еще Эйнштейн говорил, что действительность материальна, но не всегда предметна. Вот и Пушкин незримо витает здесь, в заповеднике, и в случае необходимости может напомнить о себе, как он это сделал только что. Таким способом поэт дает нам понять, что он берет нас под свое покровительство. Вот увидите, с этого момента все пойдет как по маслу!

Выслушав весь этот бред, съемочная группа вдруг почему-то и вправду успокоилась, и мы смело двинули в Тригорское. Оставив машину у деревенского кладбища, и, навьючившись аппаратурой, мы вскарабкались по тропке на высокий холм и застыли, озираясь.

В последние годы Тригорский парк был закрыт для посещений, и выглядел декадентски запущенным и неопрятным: полусгнившие скамейки, раскисшие дорожки, заросшие пруды. Теперь парк потрясающе преобразился, резко помолодел, стал светлее и просторнее. Старые деревья были аккуратно отремонтированы, в дупла поставлены пломбы. Исчез неряшливый подрост, блестели свежей краской горбатые мостики и белые диваны. После долгого дождя дорожки парка оставались сухими и твердыми. По глади вычищенных прудов плавали утки, берега были выложены камнем, по откосам пролегли дренажные водоспуски. Длинный, некогда переделанный из полотняной фабрики помещичий дом был капитально отреставрирован и выглядел добротно и внушительно.

Пока мы озирались, готовя технику, невесть откуда появился молодой человек с интеллигентской бородкой. Это и был директор заповедника Василевич. Мы объяснились, хотя директор мог ничего не говорить – преображенный парк говорил за него лучше всяких слов. При близком рассмотрении грозный директор оказался вполне симпатичным. Заповедник он возглавил, победив в конкурсе, и с первых шагов оказался в прицеле множества людей, для которых Пушкин был профессией. Плюс всенародная любовь к поэту, ревнивая как всякая любовь, плюс колоссальный объем восстановительных работ. Заповедник страшно обветшал, денег не хватало даже на жалкую зарплату персоналу, но он все же начал реконструкцию, хотя со всех сторон сыпались обвинения, а тут еще телевидение подогревает страсти, ну и психанул, вы уж не обессудьте... Чем-то Василевич напоминал чеховского Лопахина, вынужденного рубить милый, но запущенный вишневый сад. Было очевидно, что дело свое он знает. Тут же, на листке из записной книжки директор написал нам разрешение снимать все и везде.

Пушкинский день. Виктор Смирнов: «Лучшие стихи пишут оглодками перьев на кривоногом столике». Фото 4

Инцидент был исчерпан, и мы отправились снимать. Казалось бы, все складывалось замечательно, но где-то в закоулке души угнездилось смутное беспокойство. Что-то раздражало в новом облике Тригорского. Парк напоминал молодящегося старого друга, удачно сделавшего пластическую операцию и вставившего американский зубной протез. Царапали всякие мелочи. К примеру, «бэйджи» на униформе местных старушек. Евродизайн вполне приличного кафе, где мы перекусили. Плата за вход в дом-музей. Дело было не в копеечной плате, а в самой необходимости платить за то, что привык считать своим и сокровенным. Умом-то я понимал, что музею надо на что-то существовать, но испытывал досаду и неловкость как в церкви, когда обходят с кружкой. И потом многого не хватало. Не хватало тех самых досок с пушкинскими стихами, которые вдруг возникали под сосной или у развесистого дуба, других гейченковских наивных придумок. Не хватало некоторой запущенности, присущей русским барским усадьбам. Надежда Осиповна хоть и была хорошей хозяйкой, да все ж вдова, где ей за всем углядеть?

Эти ощущения усугубились, когда мы приехали в Михайловское...

***

Реставрационные работы в Михайловском близились к концу. Там, где еще зимой царил строительный хаос, мы увидели заново отстроенные дом-музей и домик няни, обновленные флигеля и службы, обихоженный сад. То-то бы порадовался увиденному бесхозяйственный и безалаберный Сергей Львович Пушкин, вконец запустивший доставшуюся ему в приданое за женой усадьбу.

Мы вошли в дом. Здесь стучали молотки и пахло финской краской. Парни в синих комбинезонах сноровисто закрепляли на окнах шпингалеты под бронзу, стекла были аккуратно затянуты полиэтиленом. Все делалось «по фирме» и чем-то напоминало загородный дом нового русского, а потому угнетало. Потоптавшись среди пустых еще комнат мы осторожно напомнили реставраторам насчет «ветхой лачужки», и намекнули, что в пушкинские времена все тут было беднее и проще.

– Да что же мы нашему Пушкину хороший дом не сделаем? – рассмеялся крепкий бородач.

Эти слова поразили нас в самое сердце. А и правда, чего крохоборничать! В рабочий кабинет вместо убогого секретера отлично вписалась бы та изумительная дубовая стенка, возле которой я на прошлой неделе пускал завистливые слюни в салоне итальянской мебели. Вместо колченогой, подпертой поленом кровати надо поставить монументальную французскую спальню «Мадам Помапдур» или, на худой конец, гидроматрац. Вместо ломберного столика и заменявшей чернильницу помадной банки подарим ему портативный ноутбук, кстати, идеальная вещь для литератора. А сантехника! Прилично ли классику сидеть орлом на деревянном рундуке, когда появились в продаже японские унитазы, совмещенные с биде, которые тут же выдают медицинский анализ ваших естественных отправлений. Немедленно выкинуть эту кошмарную ванну, в которую Пушкин садился по утру зимой, прошибив кулаком лед. Заменим ее на джакузи. С глаз долой дуэльные пистолеты, из которых он палил в двери погреба. Однозарядные пукалки! Надо полчаса мудохаться, прежде чем шмальнуть, а будь у него элементарный «калаш», глядишь, и с Дантесом разобрался бы без проблем и не осиротела бы русская литература...

Пушкинский день. Виктор Смирнов: «Лучшие стихи пишут оглодками перьев на кривоногом столике». Фото 5

Шутки шутками, и дело было, конечно, не в шпингалетах, а во всем жизненном укладе Михайловского, без которого трудно понять случившуюся здесь с Пушкиным крутую перемену.

***

Приехал он тогда в михайловскую ссылку в ореоле славы романтического поэта. Остались позади Кишинев и Одесса, амурные похождения, дуэли, игры в заговоры, скандалы, балы, графиня Воронцова, вельможи, море, вино, устрицы, дурацкая командировка на саранчу, и перехваченное почтовой цензурой письмо, в котором он бравировал сочувствием атеизму, что почиталось тогда серьезным преступлением, за которое полагалась ссылка. Ехал Пушкин отбывать наказание этаким чайльд-гарольдом – в красной феске, укутанный в байронический плащ, с пастушеской палкой в руке, вызывая своим нарочитым видом изумление станционных смотрителей. Зато офицеры на станциях приветствовали его как своего кумира и даже хотели искупать в ванне с шампанским.

Прибыв в Михайловское, Пушкин разругался с перепуганным царской немилостью отцом, а когда семейство уехало, остался один на один с осенью.

Вот тут-то его и обуяла тоска.

В письмах сквозит ужас запертого в глуши модного поэта. «Бешенство скуки пожирает мое жалкое существование... небо тут сивое, луна – точная репа... тригорские соседки - несносные дуры... Что за люди вокруг, что за матерщина!» (Это он-то -- виртуоз русского мата!). Сочинять не получалось, Онегин застрял на полуслове, скука – холодная муза. Ненароком обрюхатил дочку своего приказчика и сплавил ее другу Вяземскому. Словом, жизнь уходила понапрасну. Выбор виделся небогатый: либо свихнуться от тоски, либо спиться.

Потом пришла зима, ветреная, вьюжная. Завалила Михайловское сугробами по самые крыши, окутала все рыхлой белой пеленой, замела дороги, отрезала от жизни. Но именно тогда случилась с ним та удивительная перемена. Он перестал беситься, успокоился, смирился с заточением. Тоска превратилась в светлую сосредоточенную печаль, предвестницу стихов. После южных романтических красот, эффектных поз и придуманных страстей, здесь, в Михайловском, ему вдруг открылась вовсе иная поэзия. Он обнаружил ее там, где раньше никто не искал – в обыкновенном зимнем утре, в кипящем самоваре, в шорохах обветшалой кровли, в скользящем по льду краснолапом гусе, в обыкновенных человеческих радостях и печалях. Короче говоря, он стал постигать поэзию жизненной правды, изливая ее в таких же простых и ясных, хватающих за душу строчках...

Пушкинский день. Виктор Смирнов: «Лучшие стихи пишут оглодками перьев на кривоногом столике». Фото 6

Здесь же он словно заново разглядел свою страну и свой народ. В сущности, за эти два года он и стал русским национальным писателем, хотя писал по-русски иногда с ошибками, зато по-французски всегда без ошибок.

Здесь он переменился и как человек. Помудрел, стал доступней и проще, смыл с себя чайльд-гарольдовщину. И тригорскими соседками перестал манкировать, а напротив сдружился с ними на всю остававшуюся ему жизнь.

Получается, в ножки надо поклониться лысому медоточивому императору Александру за то, что он запер Пушкина в этой глуши. А так ведь мог намного раньше нарваться на пулю.

***

Отсюда возникал вопрос к реставраторам. Вместо того, чтобы задним числом улучшать Пушкину жилищные условия, не лучше ли было восстановить ту самую доходящую до убогости простоту жизненного уклада, где и произошла с Пушкиным живительная перемена? Будет о чем задуматься нам, нынешним, зацикленным на комфорте. Оказывается, лучшие в мире стихи могут быть написаны оглодками гусиных перьев на кривоногом ломберном столике...

Впрочем, и у реставраторов были свои резоны. Пушкин-то с няней тут вдвоем проживали, а теперь через усадьбу и дом-музей за год проходят десятки тысяч. Выдержать этот наплыв способны только очень прочные и добротные постройки. Если, скажем, сделать кровлю ветхой как в стихах у Пушкина, дом начнет быстро гнить, от сырости погибнут экспонаты. И вообще, зачем искусственно старить объект, как это делают реставраторы икон, нанося на лики сетку крокелюров? Время и люди сделают это даже быстрее, чем хотелось бы.

Спорить мы не стали. Съемочное время неумолимо утекало, а у нас в сценарном плане еще значились могила и монастырь...

Пушкинский день. Виктор Смирнов: «Лучшие стихи пишут оглодками перьев на кривоногом столике». Фото 7

***

Уже начало смеркаться, когда мы приехали в Святогорский монастырь. Здесь тоже все переменилось, но в другую сторону, как бы вспять. Монастырь отобрали у музейщиков и возвратили церкви. Музейную экспозицию «Дуэль и смерть Пушкина» пришлось отсюда убрать. Ее старый хранитель, говорят, поседел в те дни от переживаний.

За каменной стеной монастыря кончалась власть директора заповедника. Монах-привратник объяснил, что благословление на съемку надо получить у настоятеля, и пока группа выгружалась, я отправился на поиски.

Настоятель отдыхал перед вечерней, лежа на неубранной кровати прямо в рясе и сапогах. Из допотопного проигрывателя звучал псалом. Приоткрыв сонные вежды, монах выслушал мою просьбу и благодушно махнул рукой: мол, пес с вами, снимайте. Чем-то он напоминал попа Шкоду, закадычного приятеля Пушкина.

...Когда мы поднялись по мощеной камнем лестнице на паперть, ударил колокол. Отсюда было видно, как от братского корпуса медленно потянулись к вечерней молитве черные фигуры монахов. Мы вошли в храм. В правом приделе, там, где раньше размещалась экспозиция и висела на стене белая посмертная маска, молодой монах торговал иконками, свечками и сувенирами. В некогда придуманной Гейченко «келье Пимена» разместился свечной склад. В левом приделе возле разномастного иконостаса молились с десяток пушкиногорских старух.

Мы потолковали с одним из монахов. Монастырь был беден, как и в пушкинские времена, жизнь у насельников тоже была нелегкой: молитвы, послушания, хозяйственные заботы. Конечно, от «развода» с музеем-заповедником потеряли обе стороны, ну да ничего, даст Бог, когда-нибудь договоримся. Пушкин тоже по молодости безбожником был, зато потом стал примерным прихожанином.

Отсняв монастырь, мы подошли к могиле. Ее, к счастью, перемены почти не коснулись, если не считать надетого на обелиск нелепого плексигласового колпака. Мы положили цветы и молча постояли, поражаясь тому, как точно выбрал он место своего последнего упокоения. Ему и тут, как и в стихах, не изменило безошибочное чувство стиля и простоты.

Пушкинский день. Виктор Смирнов: «Лучшие стихи пишут оглодками перьев на кривоногом столике». Фото 8

Похороны тоже были исполнены горьковатой поэзии, отличавшей позднюю лирику Пушкина. Безумная скачка под луной. Накрытый рогожей простой гроб. Заплутав в ночи, тело по ошибке привезли тело в Тригорское, будто нарочно, чтобы попрощаться напоследок. Дикий мороз в день похорон намертво сковал землю, и местные мужики насилу выдолбили в ней ломами неглубокую могилу. Дряхлый священник, голубой дымок кадила. Из близких людей – Тургенев да постаревшие тригорские барышни. Жена, из-за которой он на шести шагах стрелялся с профессиональным военным, навестила могилу лишь два года спустя...

***

Подошла группа старшеклассников. Поглазели, без особого, впрочем, интереса, и ушли, пуская пузыри жвачки и галдя о своем. Поколение пепси, которому жить в другом, непонятном, но неотвратимо надвигающемся времени. Интересно, останется ли в этом времени хотя бы одна общая для всех нас ценность? Если этой ценностью будет Пушкин, значит, не все потеряно.

***

Покидая заповедник, мы совершили по нему прощальный круг. Наш «рафик» уже выезжал из Пушкинских гор, когда навстречу нам снова попался тот самый загадочный всадник. Он ехал крупной рысью по обочине шоссе. Это был мужчина лет тридцати, возможно, лесной объездчик или колхозный бригадир. И хотя на нем вместо крылатки был обыкновенный мокрый дождевик, чем-то он неуловимо напоминал Пушкина...

Фото из открытых источников

Новости – Великий Новгород, Новгородская область. Пароход Онлайн

Поделиться:
Написать нам

Комментарии