Личный кабинет
  • Погода: 20.5oC
  • $: 67,01
  • €: 78,36
  06.05.2018 17:55

«Кают-компания». Шамиль Идиатуллин: «Мы вгоняем себя в уже прожитую эпоху»

«Кают-компания». Шамиль Идиатуллин: «Мы вгоняем себя в уже прожитую эпоху»

Шамиль Идиатуллин в прошлом году стал лауреатом самой престижной литературной премии страны «Большая книга», получив третье место за роман «Город Брежнев», на создание которого его подтолкнули воспоминания об эпохе андроповщины. Наш корреспондент побеседовал с Шамилем о том, почему наше время все больше походит на начало восьмидесятых, а также о современной журналистике. Фейковые новости, погоня за хайпом и в то же время поступательное возвращение пропаганды — это все о ней? Здесь Идиатуллину тоже есть что сказать. Он возглавляет региональный отдел ИД «КоммерсантЪ».

— Шамиль, вы и писатель, и журналист…Как удается это совмещать?

— Когда я пишу заметку или статью в газету, журнал, на сайт, у меня это происходит на автомате, довольно быстро, подгонять себя не приходится. А когда дело доходит до художественного текста, мне морально тяжело мириться с тем, что я могу так же легко и просто выписывать то, что «пойдет в вечность». Хотя, конечно, что касается вечности, это немножко смешно: ведь книжные тиражи — две-три тысячи экземпляров, а тиражи газет (в моем случае это «КоммерсантЪ») — тираж около 100 тысяч экземпляров, а на сайт и вовсе заходят миллионы раз. То есть это бОльшая вечность, чем книга тиражом две-три тысячи экземпляров. Но я по-прежнему продолжаю считать, что нельзя писать прозу, ни на что не оглядываясь.

За прозу и журналистику отвечают не то, чтобы разные участки мозга, но разные железы,  что ли. С этим связаны мои трудности: я пытаюсь писать прозу иначе (не совсем себе представляя, что значит это «иначе»), чем журналистские тексты. Я жестко сепарирую то, что я делаю для газеты или сайта и то, что я делаю для книги.

«Кают-компания». Шамиль Идиатуллин: «Мы вгоняем себя в уже прожитую эпоху». Фото 2

— Вы в журналистике почти 30 лет. Как она изменилась за эти годы?

— Да, страшно подумать, в этом году уже будет 30 лет, как я в профессии... Начинал я в заводской многотиражке. Тираж у нее был 40 или 45 тысяч экземпляров, она выходила три или четыре раза в неделю, сейчас этим цифрам позавидуют многие федеральные газеты. Эпоху совкового подхода к журналистике я еще застал. А потом, в девяностые, началась совершенно другая эпоха. Сейчас — третья эпоха. По аналогии с развитым социализмом его можно назвать «развитым федерализмом».

Были огромные различия и сейчас они продолжают проявляться. Когда я пришел в газету, еще был партийный контроль, пусть и слабеющий. Тогда были, как сейчас принято говорить, скрепы, вокруг которых «налепливалось» все остальное. Есть решения ЦК, политбюро — и это высшие интересы. Потом, в девяностые годы, подход стал иным: вдруг возникло и, к счастью, довольно глубоко укоренилось в нашем сознании понимание, что есть общечеловеческие ценности. Что страна и государство — это не одно и то же. Что то, что ты делаешь для своей семьи, может быть важнее того, что ты делаешь у станка или для своего партийного начальника...Стало понятно, что никто не даст нам избавления — ни Бог, ни царь, ни герой, если мы сами этого не хотим. И никто за нас не сделает чего-то важного. И из этого исходила журналистика в конце 80-х – начале 90-х годов. Тогда самая ходовая фраза была: «Сейчас интереснее читать, чем жить». Зашкаливали тиражи как у прозы, так и у журналов, газет.

Сейчас часто говорят о «лихих девяностых», но это был совсем маленький промежуток: примерно с 1991 по 1995-96 год. Дальше начался более спокойный, созидательный этап журналистики, когда мы писали, в основном, о том, как осваивать полученную нами после распада СССР территорию не только в прямом, но и переносном смысле — территорию экономическую, культурную, промышленную, интеллектуальную… Этим занимались в том числе и газетчики. Это продолжалось до второй половины нулевых годов.

«Кают-компания». Шамиль Идиатуллин: «Мы вгоняем себя в уже прожитую эпоху». Фото 3

Со второй половины нулевых голов мы начали закруглять эту спираль исторического развития и стали все активнее ориентироваться на 70-80-е годы. Опять появилось понимание, что мы не так важны, как государство, что есть некие начальники, которые за нас все решат, что есть вещи, о которых писать не стоит… Опять появляется категория «кухонных разговоров» — не настолько жестко, как в советское время, но все же... Сейчас не карают за какое-то высказывание, но за репост в соцсетях можно сесть. В этой связи журналистика стала более уязвимой. Плюс на это наложилась новая информационная реальность — цифровая. Журналист конкурирует уже не просто с коллегами из других изданий, но и со всеми, у кого есть смартфон — можно снять некачественное видео или написать корявый текст, но сделать это первым, и оказаться впереди больших профессионалов от журналистики. То есть теперь журналист конкурирует со всем фейсбуком, «вконтактиком» и инстаграмом — это уже совсем другая история, которая собирает гораздо больше хайпа. Никто нас к этому не готовил — ни журфак, ни жизнь. Это хороший вызов.

— Почему люди с готовностью верят в фейковые новости — как, например, в случае с недавней кемеровской трагедией? Создается ощущение, что людям даже хочется думать, что жертв не десятки, а сотни. Это связано с тем, что государству и официальной журналистике веры нет?

— Основная причина в том, что привыкли не доверять и готовиться к худшему. Это тоже привет из позднесоветского времени, когда было два лозунга: «Власти скрывают» и «Все гораздо страшнее, чем мы себе представляем». При этом есть категорическое отличие сегодняшней ситуации от ситуации 70-80-х годов. Сейчас благодаря новой цифровой реальности ничего скрыть невозможно, а тогда можно было скрыть что угодно.

Я совершенно не вижу разницы, погибло 64 человека, 150 человек или 400. По большому счету, на шкуру ответственных за это лиц это не влияет. А люди, которые, не разобравшись, распространяли по цепочке в соцсетях эти фейковые новости, делали это из лучших побуждений, из добрых чувств... Но мы не должны слепо верить любой информации – мы верим, когда идем в церковь или в мечеть. А в жизни мы можем оперировать только фактами.

«Кают-компания». Шамиль Идиатуллин: «Мы вгоняем себя в уже прожитую эпоху». Фото 4

— Казалось бы, ТВ-журналистика должна была оперативно отреагировать на пожар в «Зимней вишне». А получилось то, что получилось: в день пожара развлекательные программы шли своим чередом, а в итоговых выпусках новостей ему уделили совсем немного времени. Получается, тележурналистика утратила связь с реальностью и вообще перестала отражать то, что происходит в жизни?

— Да, боюсь функция информировать телевидением почти потеряна. В 90-е годы это была боевая информационная машина, а потом ее стали затачивать под функционал пропагандистский. В нулевые годы информация с телевидения начала исчезать. Информация – она же штука острая. А раз острая, значит, может и уколоть. «Давайте мы не будем этим заниматься». «Давайте расскажем про очередной выезд губернатора на поля или встречу в кремле, или про пятерых новорожденных котяток в каком-то зоопарке». А все плохое у нас происходит в европах, америках и на Украине. Сейчас телевизор превратился в молоток, которым забивают пропагандистские гвозди.  С этим он успешно справляется. У каждого тележурналиста в разы больше и внутренних, и настоящих цензоров. И есть понимание, что если он «что-то не то» расскажет, то его накажут, потому что живая информация на ТВ – это уже, к сожалению, не формат. Информация – мясо для любой внятной журналистики (в интернете, на радио, в газетах) — перестала быть таковым для ТВ. Телевидение было слишком сильным, и поэтому оно стало слишком слабым.

— Действие вашего романа «Город Брежнев» происходит в 1983 году. Наше время часто сравнивают именно с этим периодом, андроповщиной. С вашей точки зрения, действительно много общего?

«Кают-компания». Шамиль Идиатуллин: «Мы вгоняем себя в уже прожитую эпоху». Фото 5

— «Американские войска подтягиваются к нашим границам». «Спортсменов не пускают на Олимпиаду». «Сбивается южноазиатский самолет». «Наши войска вводятся в далекую восточную мусульманскую страну, название которой мы раньше твердо и не знали». Людям объясняют, какую музыку слушать, а какую нет. Громкие коррупционные дела… Это я про какое время говорю? Про наше или про андроповщину? А про оба. Я и сам этого до конца не понимал, пока не сел собирать материал для книги. Меня бросило в холод – совпали даже такие детали, как сбитый боинг.

Мы сейчас вгоняем себя в эпоху,  уже прожитую, неприятную. Она закончилась плохо, и от нее у всех остались скверные воспоминания… И мы добровольно, зная или имея все шансы знать об этом, выходим на повторный круг по тем же граблям. Это хуже, чем преступление. Во многом поэтому я решил эту книжку написать.

— Насколько я знаю, читатели по-разному воспринимают «Город Брежнев». Некоторым кажется, что вы чуть ли не клевещете на советскую реальность, а некоторые упрекают вас в том, что, наоборот, есть даже какая-то идеализация той эпохи…

— Да, «народная критика» иногда преподносит сюрпризы. Пишут: «Даа, краски-то он сгустил, писал явный антисоветчик». Причем подобное часто пишут те, кто при СССР пожить-то толком не успел. А те, кто при советской власти жил, наоборот, упрекают автора, что он слишком светло описал ту эпоху, что ничего хорошего не было, а была одна серятина и ужас-ужас. Но, на самом деле, не было тогда ни серятины, ни бесконечных радуг. Было, вернее,  и то и другое вперемешку – и это воспринималось как нормальная жизнь. Ровно как и сейчас. Не исключено, что и наше время нашими внуками будет восприниматься как сплошной кошмар… Но для нас-то это наша обыденность, где всему есть место.

«Кают-компания». Шамиль Идиатуллин: «Мы вгоняем себя в уже прожитую эпоху». Фото 6

Я сейчас сказал это и вспомнил, как Виссарион Белинский в 1842 году в Петербурге писал в одном из писем:  «Мы страдаем и мучаемся, но представьте, как хорошо, как вольно будет здесь чувствовать себя человек через 100 лет». Представляете, если б он наяву увидел, как «хорошо» живется его потомку через 100 лет в блокадном Ленинграде?  Уж проклинать время, в которое жил и живешь, не стоит.

Я дорожу воспоминаниями своего детства. Они мне кажутся важными и полезными. Восьмидесятые – слепая эпоха в отечественной прозе, про них почти не пишут. Именно поэтому я написал «Город Брежнев» и, возможно, в том числе и поэтому книга интересна не только «профессионалам» (критикам, филологам, писателям), но и обычным читателям. 

Беседовала Кристина Гептинг

Фото из открытых источников

Новости – Великий Новгород, Новгородская область. Пароход Онлайн

Поделиться:
Написать нам

Комментарии